Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-47356 выдано от 16 ноября 2011 г. Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

Читальный зал

национальный проект сбережения
русской литературы


Поэзия



Юрий БЕЛИКОВ



РАННИЙ ВЫПЛЕСК ЛАВЫ

ДАЖЕ В ЯРКИЕ ДНИ



Есть поэты, которые набирают обороты постепенно и только с годами дают сильный свет. Юрий Беликов относится к другой, менее распространённой категории поэтов, в нём от природы сильный свет, от рождения. Порою он ярче, чем нужно, и светит даже в яркие дни. Но ведь его не выключишь – свет молодости, свет искусства. Ещё должно пройти время, появится опыт, чтобы свет его высвечивал только необходимое, самое главное. Помочь этому может не только время, но и публикации, которых Беликов давно заслуживает. Каждое печатное выступление поэта – это уточнение координат, возможность правильней использовать свою светоносность.
Он ярок и щедр – на слова, на краски. Повороты в его стихах круты, как и в жизни. Это хорошо, это свидетельствует о сопричастности к миру. Стихами Беликова движут Любовь и жажда Справедливости – в масштабе Человечества, никак не меньше. Так и должно быть с настоящим поэтом, потому что Человечество – это его родная семья, она его воспитала, научила лучшему, что имеет, открыла в нём самом свет. И только на этом основании Человечество вправе ждать от поэта, что он высветит нечто новое, необходимое всем для того, чтобы яснее разглядеть новый крутой поворот жизни.
Когда несколько лет назад Юрий Беликов впервые пришёл ко мне в Москве, я сразу почувствовал в нём силу и стойкость. Они были и в первых стихах. Сейчас, несколько лет спустя, это стало ещё наглядней. Он стал точнее в выражениях, строже, и свет в его стихах не только ярок, но и обрёл теплоту. В лучших своих вещах, таких как «Венчание на царство в чусовских лесах», «Восход сердца», «Последняя ночь», «Курит земля берёзы», он достигает высокого уровня. Самое главное – он хочет помочь своей земле. И, судя по всему, это ему по силам.

Пётр Вегин
Москва, 30 апреля 1981 года


ДЫМ БЕЗ ОГНЯ


Микрофон настраивает эхо.
Держит лес гитару тишины.
–Тут гастроли! – скажете, а это
будет петь рассветище весны.
Лишь едва из дали серебристой
первый лучик сделает бросок,
как расколют птицы мускулисто
на весь лес дровишки голосов.
И к полудню свежестью поленниц
подопрут-подымут небосвод.
Побегу я в лес, оставив теннис,
не пугаясь ёлочных острот,
чтоб на тучных на берёзах бражных
свадьбу ненароком подглядеть
бабочек насыщенно-вальяжных, -
даже и не пробуют взлететь!
А когда я выберусь из леса,
шмякнут умудрённые в меня:
– На глазах у юноши – завеса.
Вот он дым, который без огня!
Не от удивления разину
рот, услышав эти голоса:
–Не волнуйтесь, я люблю Россию
за одни красивые глаза!

               1975


ПРОДЕЛКИ ЛЕСА


Морозом наэлекризован
последний кустик и пенёк.
Наверно, тронешь ствол сосновый –
как током пальцы долбанёт!

Но взгляд небеглый зарисует:
в штативе стынущей сосны,
в пробирках лёгоньких сосулек
идёт реакция весны.

И с лаборантскою сноровкой
их солнце двигает, спеша.
И хвост у белки, как спиртовка,
горит, неистово пуша!

Иду без компаса и трассы.
Формует розы волчий след.
Но лес ни чуточку не страшный,
он – как с иголочки одет.

Тишь не ухватывает ухо.
Лишь дрогнет ветка невзначай.
И вдруг, гляжу, стоит старуха.
– Сынок, – твердит, – не убивай!

              1976


ПОПЫТКА ОБОГНАТЬ ДЕРЕВО


Смазано в беге солнце.
Бьётся между стволов.
В ёлочку свитер несётся.
Ёлочки – в лоб!

Сыну вослед обронит,
встав на пороге, мать:
– Дерево – не перегнать.
Лес всё равно обгонит.

Сын же костляв и рыж.
Верит лишь в силу ног.
Из-под заносчивых лыж
бьёт выхлопной дымок!

Горки. Равнины. Горки.
Лыжные палки журчат.
С лесом наперегонки.
Лес обгоню сейчас.

Исчезновенье веток
чувствую в мельтешне.
В гонках со скоростью света
свет исчезает во мне.

Пилы скрежещут. Ада ли?
Или земного дня?
Лес, доходяга, падает,
чтоб обогнать меня.

1976


ЁЛКИ НА ЧЕТЫРЁХ ЛАПАХ


До звёзд несъедобных морозную мглу
тревожно фильтруя ноздрями,
белковый комочек свернётся в углу –
щенок с голубыми глазами.
Один-разъединственный! А остальных,
рождённых под этим крылечком,
внезапно прозревших от ужаса, их
собачники сдали корейцам.
Но если последнего можно спасти,
хоть лаз в ледовитой каёмке,
то вспыхнут у суки проползшей сосцы,
как лампочки будто – на ёлке.
Да только промолвит стрелок: «Спокойняк!»
И щёлкнет затвором у входа…
О, сколько в округе бездомных собак!
Как ёлок от Нового года.
А город надёжно себя застеклил
в двойные, тяжёлые рамы.
Как сильно на улице кто-то скулил!
Наверно, стекло протирали.

            1976


ВЕНЧАНИЕ НА ЦАРСТВО В ЧУСОВСКИХ ЛЕСАХ


Перемещается
ось земли
в голубоватый щеклеек плеск,
перемещается ось земли
в лéса транзисторный свист и треск,
в кукареку, деревянный забор,
пятна коров, пастуха откровенного…
Вымя
похоже теперь на собор
Василия Блаженного!
Ёлка,
как Спасская башня стоит.
Красную площадь поляна таит.
Слушайте! Нынче в далекой избе
я, Юрий Первый, без всякого страха
водружаю
на кудри себе
шапку Мономаха.
А на безлесьи вопят о любви.
И потому там
фонтаны сирени
гасят, планета, столицы твои,
срочно открывшие сложное время.
А у избы
вспухают грибы
после укусов дождя,
и от белки,
цокнувшей,
свалишься, как от стрельбы,
в роще, стоящей века без побелки.
Вот и сегодня
по тёмным лесам
с низким поклоном
на сером коне
только приехал к московским князьям,
надо же, –
все укатили ко мне!

                  1977


* * *


Курит земля берёзы.
Горько земле моей.
Роща – одни папиросы
с лёгким дымком ветвей.

И ничего нет проще,
нет ничего страшней:
выкурить пачку рощи
за день земле моей.

Тяжко планете. Очень.
В синь из берёз дымить.
Делай, земля, что хочешь.
Только оставь покурить.

1977


ОТВЕТНЫЕ КОЛОКОЛА


Молния,
как венка на лице,
дрогнула,
и гром – не гром, а снайпер –
грохнул
сквозь оптический прицел
капель.
Но и лес,
согнувшись до земли,
потемнел от ярости
и ловко
начал тучи старые пилить,
словно раздражённая ножовка!
Там, где ненавидя шум и гам,
веточка по-тютчевски молчала,
там
ветка закричала!
Сразу звуки дикие пришли,
сразу, ураганом атакован,
с треском отрываясь от земли,
лес
закувыркался,
будто клоун!
Тихий,
он себя провозглашал,
нежный,
угрожал он потасовкой.
И чем больше ливень оглушал,
тем сильнее лес визжал ножовкой.

А когда посыпались с небес
солнечные тёплые опилки,
замер с наслажденьем мокрый лес,
гнёзда поправляя на затылке.
И уже берёзки, как детсад,
парами шагают по тропинке,
и у них серёжечки висят,
точно рукавички на резинке.

               1977


ВРЕМЯ ЧЕРНОВИКОВ


Над землёю опять сквозняки.
Добавляется листьев пожухлых.
Словно в доме каком нахожусь я,
где пластами – черновики.

Здесь живёт гениальный художник,
что бездарным считает себя.
А иначе с чего под подошвы
сыплют лист сквозняки сентября?

Лес ведёт себя очень несдержанно.
Испещряя чернилами красными,
он читает листву пожелтевшую
и сердито её отбрасывает!

Вырывает и вновь перечитывает,
потрясённый строкою слабою,
и, раскрывши листочки чистые,
переписывает набело.

Что ты пишешь такого, природа,
если лист мне прочесть не даёшь?
Ты, как будто боишься чего-то,
преднамеренно всё изорвёшь.

Не о нас ли строчишь в укоризне
и к листве беспощадна как раз
за ущерб той возвышенной жизни,
о которой готовишь рассказ?

О, сроднимся хотя бы на миг
перед лесом, что нас отражает
и страдает за тех, кто мешает
написать ему свой чистовик!

             1978


ПОСВЯЩЕНИЕ ПЕТРУ ВЕГИНУ


Летите с пением в очах
на запах Слова залпом,
как за колчанами – Кончак
иль гончая – за зайцем.

И пусть не хватит двух прыжков,
чтоб Слово стиснуть в лапах, -
в ноздрях клокочущих стихов
его остался запах.

Поэт с погони начался,
хоть сам изгнаньем кончит…
И вегинские волоса –
как будто уши гончей!

    1978


ТАЙНАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ


Только сяду за стол, только открою тетрадь,
только возьму перо, как за моей спиной
кто-то встаёт надо мной, будто над школьником мать,
кто-то мешает писать – вдруг замерев надо мной.

Оглянусь – никого. Снова бумаги коснусь.
Но меж листом и пером – словно из камня верста.
Кто там стоит надо мной?! – в ужасе я оглянусь.
Так же запущен мой дом. Так же тетрадка пуста.

Если ты вечность, уйди. Видишь, я робок и слаб.
Время – доход мой, а я – взяточник света и тени.
Если ты вечность, тогда топай откуда пришла!
О, как воркуют в окно голуби сизой сирени!

Дай же, как все, собирать низшего сорта грибы,
если нет белых вокруг, о, прояви недоверье,
чтобы чехонь отрывать мне от магнита глубин,
а не тайменя!

Леска лопнет вот-вот. Ночь спиннингует луной.
Время, кричу, помоги! Скоро рука устанет.
Время вильнуло хвостом. Вечность стоит надо мной.
Кто одолеет кого? Вытянет или затянет.

                                      1979


ЗАГОВОР ЗЕМЛИ


…И дом, где ты живёшь, и дом, где я живу,
и тайный домик наш с трёхдневными ключами,
и пригородный лес, что красную листву
в осины разливал на посошок в печали,
и странный тот загар, что траурной каймой
старательно обвёл изгиб другого тела, –
всё рухнуло, сошло, растаяло, истлело,
но пригородный лес, но домик потайной,
но дом, где я хриплю, но дом, где ты лепечешь,
вдруг хлынули на нас, отмщение суля.
Чем крохотней Земля, тем чаще наши встречи.
Чем больше наших встреч, тем крохотней Земля.

На острове стоим. Обвалы и проклятья
со всех его сторон. Сближаемся. И вот
становится Земля размерами с объятье.
Мгновение. И нас ничто не разомкнёт.

                                1979


ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ


Приду в твой дом, где муж и дочь,
чтоб рядом быть с тобой всю ночь.
Свалюсь, ничтожный и больной,
на пол, застеленный тобой.

Какая мгла! Какая тишь!
Так вот как, милая, ты спишь!
А я сегодня не усну.
Я буду слушать тишину.

И вот по этой тишине
проходишь ты, да не ко мне.
И стонет в кране со стыда
тобой открытая вода.

О, всё равно! Мне в эту ночь
в твоём дому, где муж и дочь,
с подушкой маленькой одной
принадлежит хоть запах твой!

И я безумно поутру
не тем, чем надобно, утру,
гонимый грозно на крыльцо,
своё холопское лицо.

     1980


ВОСХОД СЕРДЦА


Идёт морозными лесами
волк с человечьими глазами,
недоумённый оттого,

что под ощеренною шерстью
ещё расплывчатое сердце
восходит плавно у него.

А хвоя, хвою задевая,
трещит коротким замыканьем,
едва лишь ветер полыхнёт,

и, склеив пёрышки-осколки,
снегирь качается на ёлке,
как красный шарик в Новый год.

И кто-то бродит городами
с нечеловечьими глазами
от всех свершающихся бед

и людям, словно иноверцам,
твердит, что нет у него сердца,
а есть, чему названья нет.

И с человечьими глазами
так страшно волку меж волками,
а человеку – между тех,

что всё ещё людьми зовутся
и всё ещё над тем смеются,
что он уже не человек.

1981


ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА



Очень важно, кто встретится тебе в начале пути. Мне – Пётр Вегин. Как бы потом его ни нарекали – «Вознесенским для бедных» или «спившейся русской тенью Лос-Анджелеса», для меня он был и остаётся первым из мира литературы, кто признал во мне, тогдашнем 20-летнем мальчике с Урала, поэта. Вегин – мой Ростов-папа. Он курил сигареты «Вега». Сам видел. К этому, как я потом узнал, «приговорил» его ещё один поэтический ростовчанин Аршак Тер-Маркарьян, щедро поделившийся с Петром взятым прямо с неба псевдонимом – Вегин вместо паспортного Мнацаканяна.
Во-первых, двум Мнацаканянам в одной Москве не ужиться (в столице нашей Родины есть ещё поэт Сергей Мнацаканян), во-вторых, теперь и звёзду переименовывать не надо: Вега – самая яркая в созвездии Лиры. А у Вегина со звёздами (в естественном, астрономическом понимании этого слова) были особые отношения: «Она не спит до самого утра / звезда в созвездье Павла и Петра…», «Задыхаясь, мчит созвездье Гончих Псов…» Одна из его книг именовалась «Созвездие Отца и Матери».
Пишу – по памяти… В ней, подобно обломкам кораблей, затонувших в штормах океана, – опозновательные строфы Вегина: «С вопросом: «Как жизнь?» возникнет / разиня, как водолаз. / Отвечу ему, разине: / «Спасибо, не удалась!», «Я предан, как правда, я холост, как холст, / я шарф твой хватаю, как ящеркин хвост…», «Художнику могила не нужна! / Безденежны, бездомны, безобидны. / Приставка «без» и в смерти им верна – /они бессмертны, значит, безмогильны!»
Конечно, поэты пророчат. В том числе, – и себе. Может, не все знают: когда на том конце света рок вырвал у жизни автора этих строк, его ещё долго не могли похоронить… Кажется, в этот печальный момент фосфорически усмехнулось давнее вегинское предсказание: «Но анатомию нашего поколения / по моему скелету будут изучать!» Развернувшись из ХХI столетия в ХХ-е, я обнаружил в своих старых тетрадках «Посвящение Петру Вегину», заканчивающееся почти кликушески:

Поэт с погони начался`,
Хоть сам изгнаньем кончит.
И вегинские волоса –
Как будто уши гончей!


Сравнение вегинских волос с ушами гончей ещё куда ни шло, но откуда – в 1978 году – я мог ведать, что через десяток лет, «поэт… сам изгнаньем кончит», пусть и во многом добровольным?
У Вегина есть очень точное самоотождествление: «Подкармливал стихом скворца…» Он многим помогал или пытался помочь. Известно ли, к примеру, что в трудовой книжке Алексея Парщикова одно время значилось, что он – литературный секретарь поэта Петра Вегина? Само собой, никаким литературным секретарём Парщиков не был: полагаю, запись тянула на своего рода форму социального прикрытия от чересчур бдительных органов – от ЖЭКов до МВД-КГБ…
Несколько раз Вегин пробовал пробить в печать мои стихи. Впрочем, он сам охарактеризовал то время: «Годы стоят густые. Соловьи крепостные». Помню, в его пересказе, реакцию известнейшего тогдашнего критика Ал. Михайлова, главного редактора журнала «Литературная учёба»: дескать, я уже за малое трепещу, а ты мне что предлагаешь?..
Есть сопромат, а есть сопроцен – сопротивление цензуры. Сейчас поэтическое слово практически утратило сопроценность. Даже сложно понять, чем оно лет 35-40 назад могло кого-то там вгонять в трепет и устрашение? А, между тем, так оно и было: дули не только на молоко, но и на воду, а вместе с водой выплёскивали ребёнка. Я – один из плеяды выплеснутых. В моём архиве сохранилось своеобразное свидетельство о рождении за подписью Петра Вегина, или предисловие к стихам. Но, увы, в те времена даже этого свидетельства было недостаточно. Предъявил его сейчас, когда уже, кажется, пора подводить некоторые жизненные итоги… Предъявил по просьбе нынешнего главного редактора журнала «Дон».
А между тем, наверное, это полезно – сопоставить период собственного горообразования с чередой позднейших подземных толчков, приключившихся уже после кончины вашего литературного крестника?

г. Пермь